БЛУДНЫЙ СЫН.

Автор:
Опубликовано: 2405 дней назад (22 апреля 2011)
Рубрика: Без рубрики
+10
Голосов: 10
У отца Павла стряслась беда. Беда стыдная, горькая и такая, что в самое сердце: сын Васька, любимец и надежда, батькина кровушка - светлая головушка сбежал в Москву. «Сбежал! Не поехал- сбежал! С девицею!»- Последнее слово отец Павел произносил, отделяя от звука звук с такой напряженной и скорбною силой, что губы его и посеревшая летами борода начинали мелким трепетом дрожать, а пальцы огромных, крестьянской конституции кулаков беспомощно и отчаянно сжимались, так, словно хотели выдавить из могучего тела нестерпимую наждачную боль.

«Ославил на все благочиние! Васька! Эх, Васька!» - тянул он низким голосом, словно звал, слал сердце за километры, из их села в райцентр, а оттуда через область, в далекую и чужую, из телевизора недобрым образом знакомую столицу.

Впрочем, все это слышать доставалось одной матушке Нине, седой, разумной и неробкой женщине, поднявшей с мужем не первый приход, троих своих и двоих приемных детей, привыкшей ко всяким передрягам, злым словам, несправедливостям и бытовым катаклизмам, научившейся принимать непростую их жизнь во славу Божью, с радостью и светлым смирением.

На людях же иерей крепился, терпел и беду свою носил достойно и тихо, так что даже старухи на приходе скоро перестали чесать языки после воскресной службы, обсуждая, кто и какой «знак» особой интимной скорби разглядел на лице батюшки.

Особенно остро бередило, сжимало сердце то обстоятельство, что Васька уехал внезапно и в неурочное время – на Крестопоклонную. Не дождался Страстной и Пасхи, к которой специально красили церковную ограду и притвор, и впервые за восемь последних лет на деньги, выделенные районных олигархом – не без давления власти, правда, – обновляли иконостас.

Васька пропал не с концами, обустроившись, проявился и оставил номер сотового. Правда, сам звонил редко, обычно к дням рожденья или именинам сестер. Отец Павел тосковал, скучал, корил себя за уныние и несмирение. Когда становилось невмоготу, обычно после нескольких трудных бессонных ночей, иерей собирался и с выдуманным предлогом отправлялся к главе администрации. Они не дружили, но общались по делу. Отец Павел волок на себе десяток социальных «показателей», вытягивая, как мог заброшенных спившимися трактористами и просто бездельниками детей, окормляя одиноких старух и битых жен, подкармливая их из собственного огорода, вразумляя, как называл их глава, «сорвавшихся с катушек» девиц. В ответ «главный» находил «спонсоров», которые хоть и давали по городским меркам крохи, но и это позволяло обихаживать мало помалу храм и выживать, когда совсем скудела мелкая церковная кружка.

Но на самом деле отец Павел не за деньгами и помощью ходил теперь в администрацию, а потому, что из приемной, с милости секретарши Оли, мог он звонить бесплатно в Москву. Отец Павел стеснялся и не хотел показать, как важна ему эта возможность, и зачем он спешит на самом деле и почему так рад, если Глава занят, а Оля сама предлагает ему посидеть в приемной с чаем и сушками.

«Оля.. я сыну – то позвоню, можно?», - он старался, чтобы голос звучал иерейски ровно, размеренно, и изо всех сил не позволял засуетиться и выдать себя. Васька разговаривал быстро и скомкано. Рассказывал, что работает менеджером в магазине «Техносила», продает телевизоры, что снимает комнату и подрабатывает на какой то «Горбушке». Отец Павел вслушивался в голос, стараясь угадать настроение и мысли, записывал в блокнотик, сделанный из разрезанной пополам тетрадки в клетку все в подробностях и деталях, чтобы вечером, не упустив ни крошки передать матушке разговор. Часто он не дозванивался, вместо гудков священнику отвечал женский голос, что абонент недоступен или отключил телефон. «Занят Василий, работает!» - оправдывался отец Павел перед секретаршей. «В Москве!». Оля сочувственно кивала…

На петровках пришла другая беда. То ли от неслыханной жары и возраста, то ли от многих лет служения, от тысяч нахоженных по требам километров, совсем стало плохо с ногами. Голени покрылись гроздьями фиолетовых, разбухших узлов, кожа над ними лоснилась и казалась тонкой, что вот еще шаг и порвется. Ноги горели, обжигали изнутри и острой болью разрезали ступни. К Успенью отца Павла отвезли на операцию в райцентр: «Ходить с палочкой будете, а как служить и по дворам бегать, отец, не знаю, - объяснял грубоватый хирург, - варикоз - это профессиональная болезнь тех, кто всю жизнь на ногах»- выговаривал врач важно и как по писанному. «Группа риска: мы, хирурги, учителя да вот и вы, попы, теперь прибавились».

… Матушка Нина и эту новость приняла со своей обычной разумностью и смирением: «Как Господь управит, Паша, так и будем жить», - укладывала она ему от щиколотки к колену виток за витком серые эластичные бинты. Служить с бинтами отец Павел еще мог, а вот «мотыляться» по требам из конца в конец их огромного села, не говоря уже про соседние деревни, получалось плохо.

Осень и зима прошли в суете, мелких неприятностях и заботах. Васька почти не проявлялся, а когда вдруг и дозванивался до него родитель, то ничем хорошим эти разговоры не кончались. Василий стал по чужому неприятно акать, в лексиконе его все чаще ершами проскальзывали непонятные и странные уху слова. «Вася. Ты в храм то ходишь?», «Хожу, бать, хожу. Как время бывает – хожу». Иерей понимал, что времени на храм у сына почти не случается…

Отец Павел как то сдал, стал грузнеть, полюбил оставаться в храме после службы, мог порою и ночь провести в безмолвной коленопреклоненной молитве, отпустив сторожа домой. «Вот до Поста доживем, там легче будет»,- уговаривал он то ли себя, то ли матушку, смирением и молитвою убаюкивая скорбь.

… На Прощеное воскресенье народ в храм стягивался весело, гулко, отгуляв и отбузотерив крикливую масленицу, с размахом спалив «чучалку» и светлым простодушием мешая языческое с христианским.. Люди, только что голосившие под гармошки и динамик клуба, плясавшие на талом снегу с матерной частушкой, еще не остывшие и румяные, стекались синим мартовским вечером в сельскую церковь - прощать. Никакой другой народ в мире не хранит, пожалуй, этого детского, природою отпущенного дара в несколько минут так искренне и всерьез сменить настроение сердца Прощали и просили с надрывом, наотмашь , за то что было и не было, целуясь, кланяясь в пояс и рвясь шлепнуть ладошкой под ноги, а то падая земным поклоном на мокрый от нанесенного снега каменный пол…

Отец Павел любил этот вечер, предвкушая и трудную тишину Поста, и огненную, обещанную радость Пасхи.… К чину прощения народ успокоился, ушел шепот, не слышно было ни детей, ни самых болтливых теток, хор был ладным и чистым. Вот выстроился клир, вот ручейком потянулся приход. «Бог простит! Бог простит!» светлая, исполненная радости и раскаяния волна катилась от алтаря к клиросу, от амвона к притвору.

Последними подходили старухи, да староста, но вдруг что то сбилось в этой настроенной и ровной волне, неосознанное, тревожное, но доброе задрожало в густом ладанном воздухе церкви.…

От притвора, чуть кособочась, решительно и быстро шагал Васька. Такой же здоровый и плечистый как отец, с широким лицом и чуть асимметричными скулами, шел, размахивая кулаками- молотами, будто веслами толкая тяжелое тело. Отец Павел почувствовал, как затрепыхались безвольно борода и губы, как заныли варикозные ноги, как без всякого на то смысла стала накручивать рука на запястье шнурок поручи, услышал, как в тишину полетели слова: «Прости, папка меня, прости»…Как ответил кто – то его устами: «Бог простит! И ты меня.. прости…» и заплакал внутри счастьем и благодарностью: «За что Господи! За что радость такая»

… За церковной оградой стоял кофейного цвета импортный автомобиль, совсем не новый, но сказочно редкий и странный здесь, у сельского храма. В деревенской ночи, освещенный единственным на улицу фонарем и блестящий от мокрого весеннего снега, успевшего нападать и подтаять, стянуться блямбами по стеклу и дверям, он и вовсе выглядел космическим телом из далекой и ненастоящей столичной жизни.

- Вась… Твой что ли?, - сердце отца Павла будто сжали холодной ладошкой. – Так ты как - приехал или … назад в Москву…

- Нет, бать. Твой! - блудный сын сиял, но старался сказать это буднично, как будто так, надо же, пустяки, а не Опель 96 – го года. Однако подбородок его дрожал совсем по – отцовски, - На требы будешь ездить. Чтобы без этого… варикоза, а то… мать пугать!

- Так я ж и… прав нету…
- А я на что? Возить буду!, - Васька широкой рукою обнял отца, и тот в миг превратился из величественного и могучего иерея в просто пожилого, немного уставшего, но тихо и глубоко счастливого человека. – Пойдем, батя. Новую жизнь начинать. Пост, понимаешь.
СМЕРТЬ АТЕИСТА | Серёжки из чистого золота
Комментарии (6)
0 # 22 апреля 2011 в 17:36 +7
Спасибо! слёзы какие то радостные текут...
0 # 22 апреля 2011 в 18:27 +7
Как  здоорово!!! Это любовь! Слава Богу!
0 # 23 апреля 2011 в 01:28 +7
И я со слезами прочитала, спасибо, Нина, такие интересные рассказы!!!
0 # 26 апреля 2011 в 16:32 +5
Очень рада, что вам понравилось!
0 # 27 апреля 2011 в 14:47 +5
Вот опять глаза на мокром месте, уже Ваши рассказы, Нина, стараюсь не читать на работе, т.к. пробирают они настолько, что слезы иногда градом. Но не удержалась сегодня (оказалось свободное время) и опять муж на меня косится, не понимает чего реву. А рассказ (вернее его начало) еще очень схожий  с нашей ситуацией, у меня вот так же муж ждет и надеется, что его "блудный "сын когда-нибудь все поймет и вернется.  cry После таких историй еще больше оживает надежда и вера на милость Божию! Спасибо, Нина!
0 # 29 апреля 2011 в 14:23 +4
Бог милостив, Наташа, все уладится!

Яндекс.Метрика