Размышления о жизни...

Автор блога:
Все рубрики (17)
Молитва
+5
Tихий голос, тихий шёпот, И почти не слышно слов,
Hо молитва – прямо в небо, Выше белых облаков,
Bыше звездного сиянья, Рассекая Млечный Путь…
И от глаз людских сокрыта, тайная молитвы суть.
Пусть никто-никто не слышал, тихий голос – крик души…
Бог – услышит. Бог – поможет. Бог – ответить поспешит.

Звезды, звезды, расступитесь... Вот, небесный херувим,
Из небесных коридоров, По ступеням золотым
Понесет на землю слово, На молитву даст ответ,
И прольется в чью-то душу, луч надежды, Божий свет…
Вверх – молитвы, вниз – ответы. Вниз – от Господа любовь
И над грешною землею, шелест крыльев слышен вновь.

Кто-то Господу молился, взор на небо поднимал,
Кто-то плакал, кто-то верил и ответ от Бога ждал.
И касается крылами, Aнгел плачущей души.
Бог – все знает. Бог – услышал.Бог – ответить поспешил.
Бог внимал словам молитвы, на небесной высоте.
И тогда над чьим-то домом, Вестник Божий пролетел!

Полночь…Люди засыпают…им глаза смежает сон…
Ты колени преклоняя,приходи пред Божий трон.
Что молитве расстоянья? – Улетит молитва ввысь,
Bыше звездного сиянья… Люди – спят. А ты молись!
Жди. Ответ получишь скоро. Послан будет херувим
Из небесных коридоров, По ступеням золотым…
Молитвенное обращение ко Пресвятой Богородице
+2
прот. Николай Гурьянов


В неизвестности, смиренно
В Назарете Ты цвела,
Средь молитв, уединенно,
Мирно жизнь Твоя текла.
Но Святой Своей десницей
Бог Тебя приосенил,
И небесною Царицей
Кроткой Деве быть судил.
Безызвестную обитель
Свет небесный осиял
Пред Тобою небожитель
С вестью радостной пристал.
Благовестнику внимала
Ты с смущенною душой, -
Но с покорностью сказала:
"Воля Бога будь со Мной!"
Все сбылось - Твоя Порфира,
Краше всех земных порфир!
Сын Твой - Бог, Спаситель мира!
Пред Тобой склонился мир!
Но и тяжких испытаний
Много Ты перенесла!
Крестных Господа страданий
Соучастницей была!
Ты молилась, изнывала;
Но к виновникам скорбей
Ты враждою не пылала...
Ты молилась за людей!..
И теперь, воспоминая Твоего Успенья час,
Мы взываем: "Пресвятая,
Заступи, - помилуй нас!"
Много бурь в житейском море!
Средь его сердитых волн,
Без Твоей защиты вскоре
Наш погибнет утлый челн!
Дай нам сил к сопротивленью
В нас бушующим страстям!
Укажи нам путь к спасенью,
К безопасным берегам!
Дай - чтоб нас взяла могила,
Чуждых мира суеты!
Дай почить, как Ты почила,
И проснуться там, где Ты!..
Откуда ненавижу и люблю?...
+6
Откуда ненавижу и люблю?
Откуда эти взлеты и паденья?
Сегодня славу Господу пою,
А завтра прокляну свое рожденье!

О, Господи, дай мир моей душе,
Узду страстям и злым речам преграду,
Укрой мой слух от пылких слов мужей,
Твоей любви чистейшей дай отраду

Иисусе, убели мои грехи,
Прости меня нечистую и злую.
Храни меня самой мне вопреки,
И сотвори во мне - меня иную!
Господи, помилуй!
+5
Из всех молитв, какие знаю,
Пою в душе иль вслух читаю,
Какою дышит дивной силой
Молитва "Господи, помилуй!"

Одно прошенье в ней, не много!
Прошу лишь милости у Бога,
Чтоб спас меня Своею силой,
Взываю: "Господи, помилуй!"

Плыву в житейском бурном море,
Встречаю радости и горе;
От бурь какой спасался силой?
Молитвой "Господи, помилуй!"

И горе таяло, и радость
Мне приносила вдвое сладость,
И все то было дивной силой
Молитвы "Господи, помилуй!"

Когда лились от горя слезы
Иль страстные смущали грезы,
Тогда с особой сердца силой
Твердил я: "Господи, помилуй!"

Уж близок я к последней грани,
Но все ж горячими слезами,
Хотя с увядшей тела силой
Молюсь я: "Господи, помилуй!"

Душа, окончив жизнь земную,
Молитву эту, не иную,
Тверди и там ты, за могилой,
С надеждой: "Господи, помилуй!"

Протоиерей Николай Гурьянов.
ШАНС
+7

Вот он – тот шанс, который выпадает раз в жизни, и не воспользоваться им – значит быть полным идиотом.
Олег не собирался его упускать! Это был подарок судьбы, ответ на его мысли и нытье жены. Сколько раз он слышал её причитания: «Что ты сиднем сидишь в этой поликлинике? Неужели тебе не надоели огромные очереди и маленькая зарплата?» Тут жена была права.
Олегу Николаевичу было уже за сорок, и работа хирургом в поликлинике стала его утомлять. Ну, сами посудите: не успеешь прийти на работу – а там уже очередь, выглянешь за дверь за десять минут до окончания рабочего дня – а там еще очередь… И целыми днями приходится выслушивать и выслушивать бесконечные жалобы, осматривать послеоперационных, автоматически выписывать направления, рецепты и, что еще хуже, делать бесконечные записи в карточку. Нудятина… Интересные, с точки зрения хирурга, случаи попадаются редко, да и то, разрешаются они не здесь, а в больнице. А ему, такому перспективному когда-то хирургу, приходится выслушивать постоянное нытье пенсионеров: жалобы на то, что тут ноет, там тянет, то хрустит, то покалывает, что силы уже не те – и это, не смотря на то, что им нет и семидесяти (а иногда и восьмидесяти!). Бр-р-р.
И тут (надо же так повезло!) Олег встретил своего однокашника – Ваню Семенца. Иван недавно устроился в частную клинику «для толстосумов», и туда срочно требовался хирург.
- Ты даже не представляешь, - закатывал маленькие карие глазки Иван, - это совсем другой уровень! Оборудование – фантастика! Пациентов не много, но зато – благодарные. Зарплата – тебе и не снилось…
- А меня возьмут? – вжав голову в плечи, спросил Олег.
- Ну, я словечко за тебя замолвлю, сведу с нужным человеком, а там уж все от тебя зависит. Тут, сам понимаешь, самое главное – первое впечатление.

И вот Олег Николаевич шел на судьбоносную встречу. В светлых отглаженных брючках и белоснежной рубашке, чисто выбрит и гладко причесан, он чувствовал себя стерильно чистым, каким не был даже, заходя в операционную. «Главное – первое впечатление», - стучало в висках. В тоненькой папочке лежали необходимые документы. Встреча была назначена в уютном кафе, неподалеку от дома Олега.

Тяжелое небо нависло над городом. Парило. Раскаты грома доносились все чаще. «Скоро ливанет, - отметил Олег, заходя в кафе. До встречи оставалось пятнадцать минут: - Лучше прийти пораньше, чем опоздать».
Заказав кофе, Олег Николаевич наблюдал в окно, как дождь пригоршнями разбрасывал первые крупные капли. Прошло пару минут – и прорвало. Асфальт тут же потемнел и запузырился лужами.
«Хоть бы встреча не сорвалась из-за такой непогоды», - запереживал Олег.
Сильные хлопок, визг тормозов и звон разбитого стекла заставили всех присутствующих обернуться к окну. Кто-то не удержался и вышел посмотреть на улицу.
- Авария! – разнеслось по кафе.
Глянув сквозь толпу, прильнувшую к окну, Олег Николаевич увидел погнутый велосипед, вылетевший на тротуар. Не смотря на дождь, зеваки окружили место аварии плотным кольцом.
- Врачи есть? – с широко распахнутыми глазищами в кафе забежала официантка. – Там ребенка машина сбила…
Обведя притихшую публику жадным взглядом, девушка на миг задержалась на Олеге и добавила:
- Кровотечение сильное, надо остановить, а то пока «скорая» доедет…
Отвернувшись, Олег нервно крутил ложечку: «Приедет бригада и все сделает. Я не могу, мне сейчас промокнуть да в крови вымазаться, только не хватало. Хорош же будет мой вид…»
Со всех сторон девушке сыпались советы, бармен протянул пару чистых полотенец. Официанточка снова выскочила под дождь, а Олег Николаевич постарался направить мысли в другое русло. Нервно постукивая пальцами по папке, он повторял заготовленные фразы.
- Кто-нибудь умеет искусственное дыхание делать? – снова забежала официантка, рыдая навзрыд. – Мальчик дышать перестал, а «скорой» всё нет.
Присутствующие виновато опускали взгляд. Опустил взгляд и Олег. «А почему я? – мысленно оправдывал он себя. – Еще не хватало, чтобы пацан на моих руках умер… Вот будет хорошее начало для будущей карьеры…»
Мобилка на поясе встрепенулась приятной мелодией. Короткое сообщение гласило, что встреча переносится на следующий день.
За окном, наконец-то, просигналила «скорая».
- Тьфу, ты …, - тихо ругнулся Олег. – Это ж надо? Все из-за этого проклятого дождя: и авария, и встречу перенесли…
Тяжело вздохнув, он посмотрел в окно. Дождь косыми ручьями бил по дороге и подъехавшей машине, барабанил по пестрым зонтикам, окружившим место аварии. Вой приближающейся милицейской машины рассек улицу.
- Кошмар, - буркнул хирург, - домой-домой!
Не смотря на усиливающийся дождь, ему надо было срочно сбежать от этой суеты, слез и несбывшихся ожиданий.

Прижимаясь к стене кафе, Олег Николаевич пытался обойти гудящую толпу.
- Умер? Как же так?
- Врачи не успели. От шока сердце остановилось…
- Ах, как жаль мальчика.
- Девушка пыталась помочь, но что она может. Вот если бы врач поблизости был, тогда бы был шанс, а так…
Отвернувшись, и стараясь не слушать, Олег пробирался сквозь людей. На пути лежал погнутый велосипед. «У сына такой же», - отметил Олег Николаевич, переступая изуродованную железяку. Сделав два шага, резко обернулся. Что это? Гудок. Такой же он лично прикручивал к велосипеду сына пару дней назад!!!

Стоя на коленях в луже, бурлящей красными пузырями, Олег беспомощно переводил взгляд с мертвого сына на врачей, милиционеров, сочувствующую толпу. Ему что-то говорили, но он ничего не слышал. Как поломанная игрушка, он только повторял осипшим голосом: «Как же так, это ведь мой сын? Как же так?»
Черный песок
+5


Часы показывали половину четвертого утра, а Николай все еще не мог сомкнуть глаз. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и, вспоминая свою непутевую, как он считал, жизнь. Хотя не такими уж бессмысленными были его убежавшие годы, если, прожив с женой почти четверть века, он поднял на ноги двух дочерей и купил квартиру ценой десятилетней беспросветной работы на стройке по 14 – 16 часов в день, зачастую без выходных и праздников. Но в награду за свой непосильный труд он получил инвалидность второй группы и бесконечные скандалы, так как со своей нищенской пенсией стал не нужен ни жене, ни детям…
Тогда он собрал личные вещи и ушел к брату в двухкомнатную «хрущовку», который, к счастью для него, был убежденным холостяком. И вот уже два года он живет на диване, ленясь порой даже чайник поставить, не говоря уже о том, чтобы пойти куда-нибудь прогуляться.
Единственным его развлечением стали телевизор и книги. В последнее время из-за крепчающего телемаразма и засилья рекламы – больше книги. Воспитанный воинствующим атеистом, он, тем не менее, прочитал Евангелие, и атеизм его дал трещину. Он часто читал про себя «Отче наш», но больше, наверное, на всякий случай, чем с искренней верой.
Дорога его к храму была терниста, и хотя он находился в самом начале этой дороги, уже понимал, что обида, уныние, черные мысли – это великий грех, который, может быть, и приковал его к проклятому дивану незримыми цепями. Ведь не так он еще плох, чтобы заживо себя хоронить! Примерно с месяц назад пришли ведь к нему друзья и вытащили-таки с собой на природу, где он даже в футбол с ними поиграл. И ничего, не умер…

А на часах уже четыре утра. Мысли Николая все витали в прошлом. И он снова вспомнил про третьего ребенка, который должен был родиться лет 15 назад, когда они с женой мыкались по съемным квартирам. Жена заявила ему тогда, что сделает аборт. Николай в буквальном смысле на коленях умолял ее одуматься, доказывал, что это убийство, что так нельзя, и вроде бы уговорил. Но через день пришла его благоверная и заявила, что сделала, что хотела. Николай здорово обозлился, даже развестись хотел. Но любовь к детям пересилила…
И сейчас, лежа на диване, думал он, что если бы сын тогда родился (а он считал, что это был именно сын), то жил бы он сейчас с ним, а не с матерью, и не было бы ему так одиноко и грустно…
Хотя, как бы повернулось все на самом деле, никто не знает…
К половине пятого глаза Николая наконец закрылись, и он провалился в сон – необычный и страшный. Вокруг пустыня. Песок под ногами необычного черного цвета, как угольная пыль. Вокруг шныряют змеи и скорпионы. Николай в страхе бежит от этих тварей, куда глаза глядят. Падает, встает, снова падает, опять встает и вдруг за невысоким барханом замечает молодого человека в белых одеждах. Николай кричит, призывая его на помощь, но голоса не слышно. Только тело напрягается в пустоте и немоте. Он прерывисто, с трудом дышит, во рту все пересыхает, сердце прыгает в груди. Но незнакомец слышит.
Он безмолвно и легко, словно летит, шагает по черным барханам навстречу Николаю и говорит с печальною улыбкой:
– Ну здравствуй, па-па.
Слово «папа» он специально растянул даже не по слогам – по буквам, и каждая из этих букв врезалась в Николаю в душу словно пуля в тело.
– Это ты, мой неродившийся сын! – понял Николай.
Юноша молча кивнул.
Николай не нашел что ответить. Он просто стоял столбом и проклинал про себя жену.
– Мама здесь не при чем, – сказал юноша.
– Как же так? Ведь я ее на коленях просил, умолял! Знаешь… – Николай перестал напрягаться в безмолвном крике, а просто думал и уже не удивлялся, что сын умеет читать мысли.
– Все знаю… Но это было гораздо раньше. Помнишь, у мамы выкидыш случился, когда еще моих сестер не было? Я первым должен был родиться, но не родился. Из-за тебя. Не ты ли тогда водку пил, приходил поздно да над мамой измывался? Много ли беременной женщине надо?
Николай закрыл лицо руками и заплакал. Слезы лились ручьем между его пальцев. Он плакал и не мог остановиться, пока кто-то не дотронулся до его плеча.
Николай отнял руки и увидел совсем юную девушку в белой юбке и белой кофточке. Она стояла рядом с ним и печально улыбалась. А нерожденный сын уже почти скрылся за горизонтом. Он, видимо, счел, что разговор окончен. Но Николай так не думал, и снова закричал как можно громче:
– Погоди! Погоди! – И хотел было броситься следом.
Но девушка схватила его за локоть и сказала:
– Он не вернется, папа.
– А… это ты?
– Да, я. Нерожденная по воле матери. Спасибо, что заступался за меня.
– Господи, прости нам грехи наши! – простонал Николай. – Но как же вы здесь живете? Как можно, ведь вы ни в чем не виноваты!
– Мы не совсем здесь. Но то, что нам нелегко, это правда. Как правда и то, что только вы с мамой можете нам помочь.
– Как? Скажи! Я все сделаю!
– Молитесь.
– Но я не умею!
– Больше я не могу ничего сказать. Это должен быть ваш с мамой выбор… Тебе пора, папа. Прощай!
Николай не успел сказать, что хотел. Он проснулся. Он поднял руку, чтобы протереть глаза, но… с руки посыпался песок. Как ужаленный, он вскочил с дивана. По белой простыне рассыпалась горсть ЧЕРНОГО песка. Песка адской пустыни…
– Господи, прости меня, грешного! – стуча зубами от ужаса, прошептал Николай и бросился к телефону звонить жене.
Серёжки из чистого золота
+8
     Марии семь лет. Она ходит, вернее, бегает в первый класс. Почему бегает? Не знаю. Наверное, потому, что ходить ей просто не под силу. Ноги несут сами, худенькие, ловкие, проворные ножки, они едва задевают землю, по касательной, почти пунктиром, вперед, вперед... Мария черноглаза и остроглаза, буравчики-угольки с любопытством смотрят на Божий мир, радуясь ярким краскам земного бытия и печалясь от красок невыразительных. Мария живет в православной семье, у нее три старшие сестры и ни одной младшей. Домашние любят ее, но не балуют. Мария и сама понимает, баловство до добра не доведет и усвоила с пеленок, что довольствоваться надо малым. Она и довольствовалась, пока не наступил тот незабываемый день.

Бывают же такие дни. Все ладится, даже через лужи прыгает легко и грациозно, вот сейчас как разбегусь... И встала. Черные глазки-буравчики засветились восторгом. Навстречу Марии шла красавица. Ее пепельные волосы струились по плечам, походка легка и независима, в глазах великодушное снисхождение ко всем человеческим слабостям вместе взятым. А в ушах сережки! Умопомрачение, а не сережки: мерцающие, вздрагивающие на солнце огоньки. Марии даже почудилось, что они звенят. Как весенние капельки: звяк, звяк... Сердце девочки забилось под синей, на синтепоне, курточкой громче, чем это звяк, звяк... Померкло солнце.

- Я хочу сережки, - всхлипывала она вечером, уткнувшись в мамины колени, - маленькие, из чистого золота. Но вы мне их никогда не купите... - И заревела, горько размазывая слезы по несчастному лицу.

- Ты знаешь, это очень дорогая вещь и нам не под силу. А увидишь на ком-то норковое манто, тоже захочешь? - вразумляла мама. - Так не годится, мы люди православные, нам роскошество не на пользу. Вот вырастешь, выучишься, пойдешь на работу... - Сто лет пройдет. А я сейчас хочу! Ничего мне не покупайте, ни ботинки на зиму, ни свитер, но купите сережки...

В голосе мамы зазвучали стальные нотки:
- Прекрати капризы. Ишь моду взяла требовать.

Затосковала, запечалилась девочка-попрыгушка. И надо было ей встретиться с красавицей-искусительницей? И вот ведь что интересно: жестокий мамин приговор "никаких сережек ты не получишь" еще больше распалил ее сердечко. Ей хотелось говорить только про сережки. Она вставала перед зеркалом и представляла себя счастливую, улыбающуюся, с сережками в ушах. Дзинь - повернулась направо, дзинь - повернулась налево.

Решение пришло неожиданно. Она поняла, что ей никогда не разжалобить стойких в жестоком упорстве домашних. Надо идти другим путем. И путь был ею определен.

Воскресный день выдался серый, тяжелый, слякотный.
Бегом, не оглядываясь, к электричке. Ей в Сергиев Посад. В Лавру. К преподобному Сергию.

Огромная очередь в Троицкий собор к раке с мощами Преподобного. Встала в хвосте, маленькая, черноглазая девочка-тростиночка с самыми серьезными намерениями. Она будет просить Преподобного о сережках. Говорят, он великий молитвенник, всех слышит, всех утешает. А она православная, крещеная, мама водит ее в храм, причащает, она даже поститься пробует. Неужели она, православная христианка Мария, не имеет права попросить Преподобного о помощи?

Упала на колени пожилая женщина со слезами и отчаянием - помоги! Мария на минуту усомнилась в своем решении. У людей беда, они просят в беде помочь, а я - сережки... У Преподобного и времени не останется на меня, вон народу-то сколько, и все просят о серьезном. Но как только поднялась на ступеньку перед ракой, так и забыла обо всем. Кроме сережек. Подкосила детские коленочки чистая искренняя молитва. Глаза были сухи, но сердце трепетно.

На другой день поехала в Лавру опять. Прямо после школы, не заходя домой. Народу было меньше, и она быстро оказалась перед святой ракой. Опять просила упорно и настырно. Третий раз неудача. Марию в Лавре обнаружила подруга старшей сестры.

- Ты одна? А дома знают?
Ну, конечно же, доложила. А знаете, ваша Маша... Мария получила за самоволие сполна. Она упорно молчала, когда домашние допытывались, зачем она ездила в Лавру. Наконец, сердце дрогнуло и она крикнула:
- Да сережки я у Преподобного просила! Вы же мне не покупаете. Сережки!  

Начались долгие педагогические беседы. Мама сказала, что у Преподобного надо просить усердия в учебе, он помогает тем, кто слаб в науках. А ты, Маша, разве тебе не о чем попросить его? Разве у тебя все в порядке с математикой, например?

И опять Мария загрустила. Мамина правда устыдила ее, разве до сережек преподобному Сергию, если со всей России едут к нему по поводу зачетов, экзаменов, контрольных?

И был вечер, тихий и теплый. Солнечный день успел согреть землю и она отдавала теперь накопленное ласковым сумеркам, вовремя подоспевшим на смену. Мама вошла в дом таинственная, молчаливая и красивая.
- Дай руку, - попросила негромко.
Маленькая уютная коробочка легла в Мариину ладошку. А в ней...
- Сережки... Мама, сережки! Ты купила? Дорогие? Но мне не надо ничего, ботинки на зиму...
- Нет, дочка, это не мой подарок. Это тебе преподобный Сергий подарил.

Ночью, когда потрясенная Мария, бережно запрятав под подушку заветный коробок, спала, притихшие домашние слушали историю...

Мама торопилась в сторону электрички, и ее догнала знакомая, жена священника матушка Наталья. Не виделись давно: как и что, как дом, как дети?

Ой, и не спрашивай. Дома у нас военная обстановка, Мария такое вытворяет. Увидела у кого-то сережки на улице и - хочу такие, и все. Золотые, не какие-нибудь. И уговаривали, и наказывали, ничего не помогает. Так она что придумала? Стала ездить в Лавру и молиться у раки преподобного Сергия, чтобы он ей сережки подарил!

Знакомая от изумления остановилась.
- Сережки? Преподобному молилась? Чудеса...
Как-то притихла знакомая, проводила маму до электрички, и когда та уже вошла в тамбур и хотела махнуть ей рукой, вдруг быстро сняла с себя сережки:
- Возьми! Это Машке.


Дверь закрылась, и растерявшаяся мама осталась стоять в тамбуре с сережками в руках. Корила себя всю дорогу за свой бестактный рассказ. Поехала на следующий день отдавать. А та не берет: это ей не от меня, от преподобного Сергия.

Муж Натальи - дьякон одного из подмосковных храмов. Прошло уже много времени, а его все никак не рукополагали в священники. А им бы уже на свой приход ехать, жизнь налаживать. И пошла Наталья просить о помощи преподобного Сергия. Тоже, как и Мария, выстояла большую очередь, тоже преклонила колени пред святой ракой. Помоги, угодниче Христов! И вдруг в молитвенном усердии пообещала:
- Я тебе сережки свои золотые пожертвую, помоги...

Вскоре мужа рукоположили. Стал он настоятелем огромного собора. Пришло время отдавать обещанное. Пришла в Лавру, ходит в растерянности: куда ей с этими сережками? На раке оставить нельзя, не положено, передать кому-то, но кому? Ходила, ходила, да так и не придумала, как отблагодарить преподобного Сергия золотыми своими сережками. Вышла из Лавры, тут и повстречалась с Марииной мамой.

Мария наша в Лавру ездит, чтобы Преподобный ей сережки подарил... Сняла с себя золотые капельки-огоньки. По благословению Преподобного. И нарушить то благословение Наталья не может.

Вот только уши у Марии не проколоты. И разрешить носить сережки в школу ее мама опасается. Оно и правда, рискованно. Пока раздумывали, как лучше поступить, позвонил иерей Максим, тот самый, чья матушка Наталья молилась Преподобному и пообещала пожертвовать дорогой подарок:

- Слушай, Мария, тут такое дело, - сказал серьезно. - Собор наш надо восстанавливать, работы непочатый край. Фрески требуют серьезной реставрации. Хочу тебя попросить помолиться, чтобы Господь дал нам силы для работы во славу Божию. И как только фрески восстановим, так сразу и благословляю тебя носить сережки. Согласна?

- Как благословите, отец Максим, - смиренно ответила раба Божия Мария.

Она очень хочет, чтобы это произошло поскорее. И каждый вечер встает на молитву перед иконой преподобного Сергия, кладет земные поклоны и просит, и надеется, и верит. А собор-то называется Троицкий. И в этом тоже рельефно просматривается чудный Промысл Божий. Преподобный Сергий, служитель Святой Троицы от рождения своего до блаженной кончины. Его молитвами живут и крепнут все монастыри и храмы России. И этот не оставит он без своего духовного окормления, тем более что есть особая молитвенница за этот храм, маленькая девочка с красивым именем Мария. Черноглазая Дюймовочка, которой очень будут к лицу сережки из самого чистого на свете золота.
БЛУДНЫЙ СЫН.
+10
У отца Павла стряслась беда. Беда стыдная, горькая и такая, что в самое сердце: сын Васька, любимец и надежда, батькина кровушка - светлая головушка сбежал в Москву. «Сбежал! Не поехал- сбежал! С девицею!»- Последнее слово отец Павел произносил, отделяя от звука звук с такой напряженной и скорбною силой, что губы его и посеревшая летами борода начинали мелким трепетом дрожать, а пальцы огромных, крестьянской конституции кулаков беспомощно и отчаянно сжимались, так, словно хотели выдавить из могучего тела нестерпимую наждачную боль.

«Ославил на все благочиние! Васька! Эх, Васька!» - тянул он низким голосом, словно звал, слал сердце за километры, из их села в райцентр, а оттуда через область, в далекую и чужую, из телевизора недобрым образом знакомую столицу.

Впрочем, все это слышать доставалось одной матушке Нине, седой, разумной и неробкой женщине, поднявшей с мужем не первый приход, троих своих и двоих приемных детей, привыкшей ко всяким передрягам, злым словам, несправедливостям и бытовым катаклизмам, научившейся принимать непростую их жизнь во славу Божью, с радостью и светлым смирением.

На людях же иерей крепился, терпел и беду свою носил достойно и тихо, так что даже старухи на приходе скоро перестали чесать языки после воскресной службы, обсуждая, кто и какой «знак» особой интимной скорби разглядел на лице батюшки.

Особенно остро бередило, сжимало сердце то обстоятельство, что Васька уехал внезапно и в неурочное время – на Крестопоклонную. Не дождался Страстной и Пасхи, к которой специально красили церковную ограду и притвор, и впервые за восемь последних лет на деньги, выделенные районных олигархом – не без давления власти, правда, – обновляли иконостас.

Васька пропал не с концами, обустроившись, проявился и оставил номер сотового. Правда, сам звонил редко, обычно к дням рожденья или именинам сестер. Отец Павел тосковал, скучал, корил себя за уныние и несмирение. Когда становилось невмоготу, обычно после нескольких трудных бессонных ночей, иерей собирался и с выдуманным предлогом отправлялся к главе администрации. Они не дружили, но общались по делу. Отец Павел волок на себе десяток социальных «показателей», вытягивая, как мог заброшенных спившимися трактористами и просто бездельниками детей, окормляя одиноких старух и битых жен, подкармливая их из собственного огорода, вразумляя, как называл их глава, «сорвавшихся с катушек» девиц. В ответ «главный» находил «спонсоров», которые хоть и давали по городским меркам крохи, но и это позволяло обихаживать мало помалу храм и выживать, когда совсем скудела мелкая церковная кружка.

Но на самом деле отец Павел не за деньгами и помощью ходил теперь в администрацию, а потому, что из приемной, с милости секретарши Оли, мог он звонить бесплатно в Москву. Отец Павел стеснялся и не хотел показать, как важна ему эта возможность, и зачем он спешит на самом деле и почему так рад, если Глава занят, а Оля сама предлагает ему посидеть в приемной с чаем и сушками.

«Оля.. я сыну – то позвоню, можно?», - он старался, чтобы голос звучал иерейски ровно, размеренно, и изо всех сил не позволял засуетиться и выдать себя. Васька разговаривал быстро и скомкано. Рассказывал, что работает менеджером в магазине «Техносила», продает телевизоры, что снимает комнату и подрабатывает на какой то «Горбушке». Отец Павел вслушивался в голос, стараясь угадать настроение и мысли, записывал в блокнотик, сделанный из разрезанной пополам тетрадки в клетку все в подробностях и деталях, чтобы вечером, не упустив ни крошки передать матушке разговор. Часто он не дозванивался, вместо гудков священнику отвечал женский голос, что абонент недоступен или отключил телефон. «Занят Василий, работает!» - оправдывался отец Павел перед секретаршей. «В Москве!». Оля сочувственно кивала…

На петровках пришла другая беда. То ли от неслыханной жары и возраста, то ли от многих лет служения, от тысяч нахоженных по требам километров, совсем стало плохо с ногами. Голени покрылись гроздьями фиолетовых, разбухших узлов, кожа над ними лоснилась и казалась тонкой, что вот еще шаг и порвется. Ноги горели, обжигали изнутри и острой болью разрезали ступни. К Успенью отца Павла отвезли на операцию в райцентр: «Ходить с палочкой будете, а как служить и по дворам бегать, отец, не знаю, - объяснял грубоватый хирург, - варикоз - это профессиональная болезнь тех, кто всю жизнь на ногах»- выговаривал врач важно и как по писанному. «Группа риска: мы, хирурги, учителя да вот и вы, попы, теперь прибавились».

… Матушка Нина и эту новость приняла со своей обычной разумностью и смирением: «Как Господь управит, Паша, так и будем жить», - укладывала она ему от щиколотки к колену виток за витком серые эластичные бинты. Служить с бинтами отец Павел еще мог, а вот «мотыляться» по требам из конца в конец их огромного села, не говоря уже про соседние деревни, получалось плохо.

Осень и зима прошли в суете, мелких неприятностях и заботах. Васька почти не проявлялся, а когда вдруг и дозванивался до него родитель, то ничем хорошим эти разговоры не кончались. Василий стал по чужому неприятно акать, в лексиконе его все чаще ершами проскальзывали непонятные и странные уху слова. «Вася. Ты в храм то ходишь?», «Хожу, бать, хожу. Как время бывает – хожу». Иерей понимал, что времени на храм у сына почти не случается…

Отец Павел как то сдал, стал грузнеть, полюбил оставаться в храме после службы, мог порою и ночь провести в безмолвной коленопреклоненной молитве, отпустив сторожа домой. «Вот до Поста доживем, там легче будет»,- уговаривал он то ли себя, то ли матушку, смирением и молитвою убаюкивая скорбь.

… На Прощеное воскресенье народ в храм стягивался весело, гулко, отгуляв и отбузотерив крикливую масленицу, с размахом спалив «чучалку» и светлым простодушием мешая языческое с христианским.. Люди, только что голосившие под гармошки и динамик клуба, плясавшие на талом снегу с матерной частушкой, еще не остывшие и румяные, стекались синим мартовским вечером в сельскую церковь - прощать. Никакой другой народ в мире не хранит, пожалуй, этого детского, природою отпущенного дара в несколько минут так искренне и всерьез сменить настроение сердца Прощали и просили с надрывом, наотмашь , за то что было и не было, целуясь, кланяясь в пояс и рвясь шлепнуть ладошкой под ноги, а то падая земным поклоном на мокрый от нанесенного снега каменный пол…

Отец Павел любил этот вечер, предвкушая и трудную тишину Поста, и огненную, обещанную радость Пасхи.… К чину прощения народ успокоился, ушел шепот, не слышно было ни детей, ни самых болтливых теток, хор был ладным и чистым. Вот выстроился клир, вот ручейком потянулся приход. «Бог простит! Бог простит!» светлая, исполненная радости и раскаяния волна катилась от алтаря к клиросу, от амвона к притвору.

Последними подходили старухи, да староста, но вдруг что то сбилось в этой настроенной и ровной волне, неосознанное, тревожное, но доброе задрожало в густом ладанном воздухе церкви.…

От притвора, чуть кособочась, решительно и быстро шагал Васька. Такой же здоровый и плечистый как отец, с широким лицом и чуть асимметричными скулами, шел, размахивая кулаками- молотами, будто веслами толкая тяжелое тело. Отец Павел почувствовал, как затрепыхались безвольно борода и губы, как заныли варикозные ноги, как без всякого на то смысла стала накручивать рука на запястье шнурок поручи, услышал, как в тишину полетели слова: «Прости, папка меня, прости»…Как ответил кто – то его устами: «Бог простит! И ты меня.. прости…» и заплакал внутри счастьем и благодарностью: «За что Господи! За что радость такая»

… За церковной оградой стоял кофейного цвета импортный автомобиль, совсем не новый, но сказочно редкий и странный здесь, у сельского храма. В деревенской ночи, освещенный единственным на улицу фонарем и блестящий от мокрого весеннего снега, успевшего нападать и подтаять, стянуться блямбами по стеклу и дверям, он и вовсе выглядел космическим телом из далекой и ненастоящей столичной жизни.

- Вась… Твой что ли?, - сердце отца Павла будто сжали холодной ладошкой. – Так ты как - приехал или … назад в Москву…

- Нет, бать. Твой! - блудный сын сиял, но старался сказать это буднично, как будто так, надо же, пустяки, а не Опель 96 – го года. Однако подбородок его дрожал совсем по – отцовски, - На требы будешь ездить. Чтобы без этого… варикоза, а то… мать пугать!

- Так я ж и… прав нету…
- А я на что? Возить буду!, - Васька широкой рукою обнял отца, и тот в миг превратился из величественного и могучего иерея в просто пожилого, немного уставшего, но тихо и глубоко счастливого человека. – Пойдем, батя. Новую жизнь начинать. Пост, понимаешь.
СМЕРТЬ АТЕИСТА
+12
Вообразите себе мужчину лет сорока пяти, невысокого, прямого брюнета, с лицом, не лишенным благообразия, украшенным окладистою бородою и густыми бровями, что придают ему выражение несколько властное и надменное.

Представьте, что женат он третьим браком, от первого имеет взрослую дочь, с коей видится не реже двух раз в год, а на работу ходит в районную поликлинику, где в собственном кабинете терпеливо принимает страждущий человекопоток с девяти до двух в понедельник и среду, и с двух до семи во вторник и четверг.

Добавьте сюда извинительную слабость к украинскому пиву, отечественному хоккею и крепким американским детективам.

Если вам удалось все вышеперечисленное вообразить, представить и добавить — будьте уверены, что перед вашим мысленным взором предстал Иван Гаврилыч Пупышев собственной персоной.
Да, таков он и был.

Присовокупите сюда и тот немаловажный факт, что взглядов наш герой придерживался самых что ни на есть атеистических.

Люди старшего поколения еще помнят те времена, когда живого атеиста можно было встретить буквально на улице, да притом никто бы тому не подивился — настолько привычным казалось такое явление.

Именно в это время и жил Иван Гаврилыч.

Атеистом он был матерым, закоренелым и упертым.

На прямой вопрос: “есть ли Бог?” он бы не стал, поверьте, юлить в духе нынешних псевдоатеистических рудиментов с их вечными “смотря какого бога вы имеете в виду” или “в каком-то смысле, может быть, и не так чтобы очень”. О, Иван Гаврилыч ответствовал бы прямо: “Бога нет!”, причем сделал бы это с убежденностью естествоиспытателя, доподлинно и самолично установившего сей факт. Более того, касаясь упомянутой темы, господин Пупышев непременно считал нужным добавить пару нелицеприятных слов в адрес служителей Церкви, испокон веков обманывающих простой народ, высасывая из того последние крохи, дурача, воруя и обирая.

Попов и прочих “церковников” Иван Гаврилыч на дух не переносил, так что даже если жена, щелкая телеканалами, попадала на какого-нибудь священнослужителя, к примеру, дающего интервью, он немедленно требовал переключить программу. Из всего, хоть отдаленно связанного с Церковью, Иван Гаврилыч любил лишь анекдоты “про попов”, их он частенько рассказывал, к месту и не к месту.

Но довольно об этом. Цель нашей истории — поведать о том, как атеист Пупышев умер, посему ограничимся лишь фактами, имеющими к делу самое непосредственное отношение.

Виной всему была черная кошка. В то роковое майское утро Пупышев, по обыкновению, шел на работу, и вдруг дорогу ему перебежала она самая. Гладкая, гибкая, длинноногая, — словом, самого зловещего вида. Как и все настоящие атеисты, Иван Гаврилыч был страшно суеверен, поэтому невольно замедлил шаг. Помянув про себя недобрым словом оригиналов-котоводов, которые из всего разнообразия кошачьих окрасов с маниакальным упорством выбирают черный цвет, он подумал, что, свернув здесь резко налево, можно, пожалуй, даже быстрее выйти к остановке… но тут боковым зрением заметил, что проклятая кошка, будто читая его мысли, повернулась и перебежала путь слева.

Мысленно выругавшись, Иван Гаврилыч проследил взглядом за вредным животным и, к своему изумлению, стал свидетелем необычайного поведения: отбежав чуть по левой стороне, под цветущей черемухой, кошка снова повернулась и вторично перебежала через тротуар и дорогу, отрезав таким образом, и путь назад. Но и этим дело не кончилось — на той стороне улицы она еще раз проделала тот же трюк — так Иван Гаврилыч оказался в квадрате перебежек черной кошки.

Такое происшествие его неприятно удивило — ни о чем подобном ему не доводилось слышать, более того, в зловещем стечении обстоятельств на миг почудилось проявление чьей-то разумной воли… Отмахнувшись от неуютных мыслей, доктор Пупышев в сердцах плюнул (три раза через левое плечо) и решительно продолжил путь вперед, не думая о последствиях.

Однако последствия не заставили себя ждать.

А случилось вот что: когда, уже после работы, Иван Гаврилыч, закупив продуктов (а также бутылочку любимого пива и газету “Спорт-Экспресс”), выходил из магазина, к нему подошел сильно подвыпивший субъект с оплывшим от плохой работы печени лицом и промычал:

— Б-батюшка… м-мне бы это… поисповедаться…

Поперву Иван Гаврилыч даже не сообразил, о чем речь, настолько все оказалось неожиданным. Пьяница тем временем продолжал, обильно украшая речи сквернословием:

— Надо… Понимаешь, отец, не могу так больше… надо мне… исповедуй, а?

— Вы ошиблись, я не священник, — необычайная кротость ответа объяснялась тем изумлением, в которое повергли Пупышева сложившиеся обстоятельства.

— Ну че те, жалко? — возмутился собеседник, дыша перегаром. — Я че, не человек, что ли?

— Не знаю, человек вы или нет, но я уж точно не священник! — огрызнулся Пупышев, и решительно зашагал прочь. Эти слова показались ему весьма удачным ответом, жаль, впечатление смазали посланные в спину словесные излишества.

Домой Иван Гаврилыч явился в состоянии легкой задумчивости.

— Представляешь, сегодня какая-то пьянь меня за попа приняла! — пожаловался он жене за обедом.

Госпожа Пупышева от этого известия пришла в такой неописуемый восторг, что едва не подавилась котлеткою, и еще минуты три содрогалась от взрывов гомерического хохота. Иван Гаврилыч ощутил при этом сильное неудовольствие, но счел за лучшее не показывать виду, он вообще, к слову сказать, не любил внешне проявлять чувства без крайней на то необходимости.

Отсмеявшись, Ирина Сергеевна — а именно так звали супругу нашего героя, — заметила, что причина, должно быть, в роскошной бороде Ивана Гаврилыча.

— Скажешь тоже, — буркнул тот, но вечером, в ванной, стоя перед зеркалом, внимательно осмотрел именно эту часть лица.

Надо сказать, что бороду наш герой носил с тех самых пор, как она принялась расти. Тому была веская причина, а именно, некоторый дефект нижней части лица, по какому поводу Ивану Гаврилычу даже в армии дозволялось не бриться. За четверть века он сжился с бородой, она стала частью его личности, пожалуй, наш доктор как никто другой понял бы древних русичей, по законам которых за вырванный в драке клок бороды полагалась большая вира, чем за отрубленный палец. Конечно, за минувшие годы пластическая хирургия стала много доступнее, и Пупышев почти наверняка знал, что злосчастный дефект, который вызывал столько комплексов в юности, ныне без труда можно исправить…

Но с какой стати?

Почему из-за какого-то пьяницы он должен отказаться от собственной внешности? Что за абсурд? Неужто одни попы с бородами ходят? Вон, Дарвин с бородой был. И дед Мороз… И… кто-то из правительства тоже… А уж среди светил медицины сколько бородатых! Сеченов! Боткин! Пастер! Серебровский! Павлов! Эрлих! Кох! Фрейд! Да что говорить — Маркс, Энгельс, Ленин — и те с бородами ходили, да еще с какими! Небось, к Ильичу на улице пьянь не цеплялась и не канючила: “б-батюшка, б-батюшка…”.

Волевым усилием Иван Гаврилыч заставил себя забыть о неприятном инциденте и связанных с ним размышлениях. Идиотов в мире много, немудрено, если одному из них в проходящем мимо враче померещится священник. А кошка… ну, кто их знает, может, по весне они всегда так делают, метят территорию или еще что-нибудь… А те анекдоты вчерашние… нет, это совсем тут ни при чем.

Таким образом, искусство игнорировать или выгодно перетолковывать неудобные факты, столь виртуозно развитое у всех атеистов, в очередной раз пришло нашему герою на помощь.

Увы, ненадолго. Может быть, Ивану Гаврилычу удалось забыть о неприятностях, но вот неприятности не забыли о нем.

С того раза не прошло и месяца. Усталый Пупышев возвращался со смены и, покинув бетонную утробу метрополитена, стоял рядом с облезлой остановкой, поджидая автобус. Приблизиться к остановке, как и остальным людям, ему мешала элементарная брезгливость — на скамейке, усыпанный тополиным пухом, сидел бомж, источая немыслимое зловоние.

Дабы не оскорблять взора своего лицезрением столь неаппетитной картины, Иван Гаврилыч стал к нему спиной и погрузился в собственные мысли о вещах, не имеющих прямого отношения к нашей истории. Так он погружался, покуда не вывел его из задумчивости сиплый оклик сзади:

— Бать, а бать!

Иван Гаврилыч совершенно машинально обернулся, чтобы поглядеть, к кому это так диковинно обращаются, и тут же вздрогнул: бомж глядел прямо на него!

— Э… ваше преосвященство… — просипел тот, — подкинь десяточку, а?

Пупышев лишился дара речи. Только и хватало его сил, чтобы стоять столпом, ошалело моргая.

— Ну, не жмись, бать… — продолжал бомж, покачиваясь. — Бог велел делиться…

Не проронив ни слова, Иван Гаврилыч попятился, потом зашагал все стремительнее, прочь от остановки, а вослед ему неслись хриплые проклятья:

— Уу… церковник драный… десятки пожалел! Испокон веков простой народ обирают… а как самому дать, так зажлобился!

Ивану Гаврилычу казалось, будто все люди с остановки смотрят ему вослед, эти взгляды жгли спину, и он не решился пользоваться транспортом, а побрел дворами.

Войдя в квартиру, скинув плащ и разувшись, Пупышев немедленно заперся в ванной. В хмуром молчании разглядывал он свое лицо, и в анфас, и в профиль, и забирал бороду в кулак, прикидывая, каково выйдет без нее…

Мужчины, не носившие бороды, либо отпускавшие ее нерегулярно, никогда не поймут, как немыслимо тяжело расстаться с этим украшением лица тому, кто свыкся с ним за многие годы. Это все равно, как если бы заставить приличного человека всюду ходить без штанов, в одном исподнем — и на людях, и в транспорте, и на работе… Кошмар!

Однако Иван Гаврилыч пребывал в столь смятенном состоянии духа, что готов был и на такой отчаянный шаг. Вспомнив поговорку: “что у трезвого на уме, то у пьяного на языке”, он с ужасом понял, что эти два пьяницы, вероятно, лишь озвучили то, о чем думали многие незнакомые или малознакомые с ним люди! Его, убежденного атеиста, принимали за попа! Да еще при столь циничных обстоятельствах!

Он был готов сбрить бороду немедленно, если бы не один нюанс.

Даже среди православных не все священники носят бороду. А если взять католиков, так их патеры и вовсе бритые ходят принципиально. И что же? Пойти на чудовищную жертву, выбросить кучу денег на операцию, не один месяц лгать о причинах жене, дочке, коллегам и друзьям, — только для того, чтобы очередная пьянь опять прицепилась: “патер… ксендз, дай десятку!”.

Иван Гаврилыч сжал кулаки и плюнул в раковину с досады.

Он почувствовал себя персонажем чьей-то шутки. Почти осязаемо ощутил, как кто-то улыбается, глядя на него из незримых далей. Кто-то, кто знает все происходящее столь же хорошо, что и Пупышев… Кто-то, кто, по-видимому, находит все это забавным… Иван Гаврилыч судорожно вздохнул и отвернулся от зеркала. Чувство глубокой личной обиды к отрицаемому Богу, знакомое каждому убежденному атеисту, больно кольнуло его “несуществующую” душу.

Как бы то ни было, но анекдоты “про попов” Иван Гаврилыч с этого дня рассказывать перестал, и даже когда кто-то другой в его присутствии рассказывал, уже не смеялся. Хотя супруга то и дело подкалывала его, называя то “моим попиком”, то “святым отцом”…

Стал он задумчив более обычного, и оттого даже несколько рассеян. На улице старался появляться как можно реже, ибо не в силах был избавиться от назойливых мыслей: принимают ли окружающие его за попа? Какую бы мину состроить, чтобы не принимали? И — как бы повел себя настоящий поп на его месте?

Стоит ли говорить, что бомжей и лиц, находящихся в подпитии, доктор обходил теперь за версту?

Не помогло.

В теплый сентябрьский полдень, шурша опавшими на асфальт листьями, к нему подошел интеллигентного вида мужчина. Не пьяница, и не бомж — иначе Иван Гаврилыч не попался бы! — вполне приличный с виду человек, хоть и одетый бедно.

— Добрый день, простите покорнейше за беспокойство…

Пришлось остановиться. Пупышев минуты две недоуменно вслушивался в обволакивающую речь незнакомца, который назвался архитектором и беженцем из Казахстана, зачем-то перечислил основные проекты, над которыми работал, пожаловался на социальные и экономические потрясения, жизненные невзгоды, и, наконец, перешел к главному:

— Батюшка, неудобно просить, но крайне нуждаюсь…

— Я вам не батюшка! — взвился Иван Гаврилыч, заслышав ненавистное слово.

— Да-да. Конечно, — послушно кивнул собеседник и коснулся рукою своей груди. — Поверьте, я никогда не думал, что мне придется вот так побираться, жить на вокзале… но я хотя бы слежу за собой… каждый день привожу в порядок, не хочется опускаться, понимаете… Мне бы до вторника продержаться, а там у меня назначено собеседование…

Дико сверкая глазами, доктор запустил руку во внутренний карман пиджака и, не глядя, вытащил сторублевую купюру. За всю жизнь он не подал попрошайкам и десятой части этой суммы. Лицо архитектора-беженца заметно оживилось, тонкие пальцы потянулись за купюрой, однако Пупышев не спешил с ней расстаться.

— Скажи-ка мне, голубчик, — вкрадчиво заговорил Иван Гаврилыч, не сводя с попрошайки пронзительного взгляда, — что именно в моем облике навело тебя на мысль, будто я — священник?

— Ну… — архитектор пожал плечами. — Лицо у вас особенное. Одухотворенное. У нас на такие вещи чутье. Спасибо, батюшка! Век не забуду вашей доброты…

С этими словами казахский беженец подозрительно ловко извлек из ослабевшей ладони Пупышева купюру и бойко зашагал вдаль.

А Иван Гаврилыч стоял посреди дороги с изменившемся лицом и глядел в светлое небо, обрамленное желтеющими кронами тополей. Люди проходили мимо, удивленно оглядывались, но ничто из окружающего мира в этот момент не могло его поколебать. Парадоксальная связь между явлениями предельно разных масштабов открылась ему во всей простоте и неотвратимости…

Наконец он склонился, помрачнев. Решение было принято.

Тем же вечером, скрипя зубами, Иван Гаврилыч дошел до ближайшей церкви, благо, искать ее не пришлось — золотые купола уже не один год мозолили глаза всякий раз, когда он выходил на балкон покурить.

Внутри оказалось темно, пахло деревом и душистым дымом. Округлые линии сводов, позолота подсвечников, сдержанные краски икон и фресок раздражали намного меньше, чем доктор полагал до прихода сюда.

Можно даже сказать, совсем не раздражали. И все равно Иван Гаврилыч чувствовал себя весьма неуютно в этом просторном зале со множеством строгих лиц на стенах, которые, казалось, рассматривали его не менее внимательно, чем он их.

К нему подошла сутулая женщина в платке и зеленом халате, чтобы сообщить:

— Батюшка сейчас придет.

На ключевом слове Иван Гаврилыч вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Внимание к своей персоне несколько насторожило. Уж не принимают ли его и здесь за священника?

Минут через пять из стены с иконами впереди открылась дверца, откуда вышел молодой священник в особой, черной одежде и с большим крестом на груди. Сутулая женщина, чистившая подсвечники, что-то буркнула ему, и поп направился к посетителю.

— Добрый вечер. Что вы хотели?

У священника был очень усталый вид и при этом на редкость живые глаза. Иван Гаврилыч подумал, что “батюшка” ему, пожалуй, в сыновья годится. А борода поповская, кстати, оказалась весьма куцей.

— Здравствуйте, — слова Пупышеву давались здесь на удивление тяжело. — Передайте Ему, что я все понял. Не надо больше.

— Простите, кому передать?

— Ему! — Иван Гаврилыч сдержанно кивнул в сторону иконы. — Я понял. Кошка была ни при чем. Только затравка. Анекдоты. Да. Он не любит, когда про Него анекдоты… хотя я же ведь несерьезно… так, ребячьи забавы… А Он, значит, мою жизнь анекдотом решил сделать… Это… Да… Скажите Ему, что я больше не буду… Пожалуйста, хватит…

— То есть, вы хотите поисповедаться? — заключил священник, и не дав Ивану Гаврилычу возразить, продолжил: — А вы крещены?

— Нет, — Пупышев удивился вопросу. — Я атеист.

— В самом деле? — пришла очередь удивляться священнику. — Не похоже.

Эти слова задели Ивана Гаврилыча сильнее, чем он готов был признать.

Во время вышеописанных злоключений незаметно для себя наш герой перешел с позиции атеизма упертого (“Бога нет, потому что я так сказал”) к позиции атеизма умеренного (“я Тебя не трогаю, и Ты меня не трогай”) и вдруг растерялся, когда получил просимое. Едва он вышел из церкви, тотчас ощутил, что никто больше его за священника не примет. Это знание засело очень глубоко, подобно знанию о том, что у человека пять пальцев на руке, один нос и два глаза. И даже супруга внезапно перестала подшучивать над ним — вот уж действительно фантастика! Чудо, как оно есть!

Но ни радости, ни облегчения не было. Напротив. Тот факт, что атеистическое мировоззрение, ставя человеческую жизнь (прежде всего, собственную) на пьедестал высшей ценности, одновременно делает ее чудовищно бессмысленной, придавил разум Ивана Гаврилыча могильной плитой, и черным ядом отравил мысли. Собственная жизнь предстала однообразной чехардой привычных повинностей и пресных развлечений, слетевшим с обода колесом, несущимся под откос, в болотную жижу, или просто сырую, червивую землю, которая в положенный срок равнодушно поглотит кусок разлагающегося мяса — все, что останется от него после смерти…

И одновременно, рядом, только шагни — иная реальность, несоизмеримо величайшая в своей чарующей осмысленности и преизбытке подлинной жизни…

Иван Гаврилыч стал замкнут. Много думал, читал книги, каковых прежде в его доме не появлялось, все чаще заходил в церквушку, пару раз беседовал с отцом Мефодием, и снова думал, и сидел на кухне ночами, “жег свет”, как ворчала Ирина Сергеевна… И, по мере этого, с каждым часом атеист Пупышев все больше хирел и чах…

Пока в один прекрасный день не умер.

Это был действительно прекрасный ноябрьский день, какие редко выпадают поздней осенью. По небу плыли высокие облака, воробьи чирикали на крыше церкви, тополя тянули вверх голые ветви, предвкушая таинство весеннего воскресения…

В краткой проповеди перед крещением отец Мефодий упомянул евангельские слова об ангелах, радующихся каждой спасенной душе, подчеркнув, что поэтому каждое обращение, обретение Бога есть событие поистине космического масштаба…

И вот здесь, прямо у святой купели, атеист Пупышев умер. Окончательно и бесповоротно. Из купели вышел раб Божий Иоанн, но это уже, как говорится, совсем другая история…
НЕНУЖНЫЕ
+5

У людей от смеха колики:
Я шоссейною дорогою
Провожаю алкоголика,
Непобритого, безногого.

Трудно деда препроваживать:
У него душа надорвана:
Он горел в Рейхстаге заживо
И стрелял из пушки в Бормана!




У прохожих – смех дебиловый,
Только мент с душой некаменной
Прошипел, как ванилиновый:
– Не заткнёшься, будешь в камере!

И стучит протез негнущийся,
И глаза – тоскливо-пьяные,
И рубашка в клетку – лучшая,
И медаль с портретом Сталина.

Эх ты, старость непутёвая,
От рассвета и до вечера
У пивнушек расфасована,
Непомыта, непривечена.


Каждый раз тебя уважить мне –
Всё одно же – пиво с воблою…
Ну, идём… а то сограждане
Нам кивают не по-доброму.

От пивка походка флотская,
В голове асфальт качается…
Так вот жизнь проходит, скотская,
А потом она кончается...

Яндекс.Метрика